Когда начинают вести речь о культуре, ассоциации возникают привычные — торжественная медь симфонических оркестров, тишина библиотек и музеев, пыльные кулисы академических театров, в крайнем случае, хруст поп-корна в сумраке кинозала. Но в условиях развитого коммерческого рынка у всех вышеперечисленных явлений классической культуры существует реальная опасность превратиться в заурядную попсу. Если же этого рынка нет и культура существует, в основном, за счет скудных государственных ассигнований, она становится чем-то вроде архива. Чтобы не случилось ни того, ни другого, классике время от времени нужна прививка культурой альтернативной. Ведь альтернатива являет собой бездонный резервуар новых идей и возможностей.
И тут Украина находится в куда более выгодном положении по сравнению не только с Европой, но и Россией. Как говорится, нет худа без добра — благодаря тому что рынок «культурных услуг» у нас находится в зачаточном состоянии, попса (или, если кому угодно, мейнстрим) еще не вытеснили представителей альтернативной культуры на обочину, и во многих видах искусства они работают продуктивнее и интереснее своих коллег из дальнего и ближнего зарубежья. Достаточно, к примеру, вспомнить об успехе в России украинских неформальных музыкантов и художников. Более того, альтернативное искусство вполне может стать для нашего отечества предметом экспорта и работать на имидж страны. Тем более, как показывает современная украинская история, человеческий и творческий ресурс, из которых произрастает украинская альтернативная культура, в отличие от ресурсов природных (уголь, металл и пр.), имеет стойкую тенденцию к воспроизводству.

Питательная среда
Самой заметной частью еще советской украинской альтернативы были, конечно, так называемые неформальные (довольно казенный термин, но лучшего пока не придумали) движения молодых людей. Наиболее массовым и живучим были хиппари. Появились они в наших (тогда еще — советских) городах практически одновременно с западными, в тех же 1960-х, но очень скоро обросли собственной мифологией и самоназванием «система». Украинско-советский хиппи-системщик отличался от своих западных сверстников тем, что к наркотикам был не приучен, а главной своей ценностью провозглашал свободу. Это последнее стремление настолько пришлось ко двору в распадавшейся империи, что волосатая, латаная и пестрая «система» к концу 1980-х охватила большую часть сколько-нибудь просвещенной украинской молодежи. Одно время знаменитый киевский угол Большой Житомирской и Владимирской, а, в особенности, весенние склоны вблизи Андреевского спуска выглядели не хуже какого-нибудь Сан-Франциско. А киевские, одесские, днепропетровские, львовские хиппи снискали всесоюзную славу экстравагантностью «прикидов» и дальними поездками автостопом. Впрочем, монополия детей-цветов продолжалась недолго.
На волне усиливавшихся ниспровергательных настроений быстро набрали вес панки — куда более отчаянная и сердитая тусовка, нежели волосатые тихони. Киевских панков было намного меньше, чем, допустим, ленинградских или сибирских, но зато отчаянной лихости у них имелось намного больше. Длинными волосами отличались и металлисты, которых особенно много водилось в индустриальной — угольной и чугунной — Восточной Украине, но их круг интересов обычно ограничивался грохочущим репертуаром любимых групп, а также доморощенным сатанизмом. Совершенно особую касту составили байкеры, они же рокеры, — вольные мотоциклисты.
Ныне, спустя десятилетие, все это молодежное разноцветье никуда не делось, разве что немного утратило сенсационную новизну. Байк-клубы теперь есть во всех крупных городах страны, подросли уже и молодые поколения хиппи и панков, появились и новые группировки.
В первую очередь это — скинхеды, стриженные под ноль мальчишки в хаки и тяжелых ботинках, тусующиеся обычно в «трубе» под Майданом и считающие, что во всех бедах виноваты «инородцы».
Индивидуалисты, которых немало среди молодежи любых времен, пополняют ряды готов — движения, где принято одеваться во все темное, пребывать в мечтательно-меланхолическом настроении и вообще прикидываться некой помесью Чайльд-Гарольда и Оскара Уайльда. Готы в Киеве толкутся опять же в центре, а также в любимых мистических местах — вроде руин Зеленого театра, старинных кладбищ, на холмах рядом с урочищем «Гончары», где, как говорят, похоронена настоящая ведьма.
Эстафету хиппи в незлобивости и тяге к расширению сознания переняли растаманы — поклонники мелких косичек, музыки регги и ее короля Боба Марли.
Афроамериканской культурой вдохновляются также поклонники хип-хопа, которые не только слушают музыку своих кумиров, но и сами наговаривают длинные речевки под рэповый аккомпанемент (наши хип-хоп группы, особенно харьковские, очень ценимы в России за виртуозность речи), отплясывают брейк-данс на тротуарах Крещатика и расписывают граффити стены спальных районов наподобие Оболони и Троещины.
К долгоиграющим последние полтора десятка лет относятся и «мамудисты». Это уже сугубо отечественное изобретение (ни в Европе, ни в России аналогов нет), распространенное в Центральной и Восточной Украине (Днепропетровск, Запорожье, Киев) движение, предполагающее шутовское поклонение некоему отчаянному весельчаку Фрэнку Мамуде. Причем ритуалы поклонения предполагают все возможные способы порадовать себя и окружающих — от эксцентричного поведения и одежды до пивных возлияний и занятий искусством.
Это, так сказать, те, кто наиболее заметен, своего рода хозяева улицы. В творческом плане они мало продуктивны, но составляют своего рода питательную среду и человеческий материал для более весомых сторон альтернативной культуры.

Рок и народ — едины
В первую очередь на неформалах держится то, что раньше называли рок-музыкой. Впрочем, вряд ли можно всерьез говорить об альтернативности рока после 1980 года — фатального рубежа, когда погибли Джон Леннон, распались последние великие рок-хулиганы «Секс Пистолз», а «Пинк Флойд» выпустил последний свой яркий альбом — «Стена». На наших просторах история затянулась только потому, что на роке лежала еще и функция борьбы с режимом. Как только Советы рухнули в 1991-м, рухнул и рок. (Я бы не был столь категоричен. — Ред.) Но объект неприятия в виде попсы и блатняка, до отказа заполонивших эфир, никуда не исчез. Поэтому ныне украинская музыкальная альтернатива — это, скорее, нечто вроде неофициального городского фольклора. Иногда — в полном соответствии с мировой тенденцией «уорлд мьюзик» — даже заключается союз с фольклором настоящим. Крайне успешно это получается ныне у Олега Скрипки, чьи выступления с этно-ансамблем «Божичи», диски с разнообразным народным материалом, с участием бандуристов снискали моментальное признание аудитории. То же можно сказать и про изящно-лирическую группу «Мандры» и некоторые другие молодые ансамбли фольклорного направления.
Этот национальный уклон как нельзя кстати пришелся во время оранжевой революции. На Майдане выступали очень разные и интересные группы, причем из разных городов; разнокалиберные сборники «оранжевых песен» включают до полутора десятков названий. Причем, в полном соответствии с законами жанра, музыканты-альтернативщики поддержали восставших, а вот попса и эстрада усиленно защищали власть. Выиграли первые, но была у этих событий и другая сторона — «ВВ», «Океан Эльзы», «Тартак», «Грынджолы», «Мандры», «Плач Еремии» стали общенациональными кумирами, то есть почти стопроцентным мейнстримом. А это значит — таков непреложный закон развития альтернативной культуры, — что где-то уже готовится замена вчерашним героям музыкальной альтернативы.

Рисуем РЭП
Альтернативное изобразительное искусство, практически отсутствовавшее в Украине в 1970-е (в Москве в это время был настоящий расцвет оного), дало настоящий взрыв в 1980–90-е. Причем конкурировали сразу несколько мощных школ, которые и поныне сохраняют свои позиции. Одна — «Живописный заповедник», группа киевских абстракционистов, наиболее известные из которых — Тиберий Сильваши, Александр Животков; другая — те, кого называли парижской коммуной (по имени улицы, где находились их мастерские) или «Южнорусской волной». Эта волна дала столь замечательное имя, как Олег Голосий, а также вытолкнула на поверхность массу радикальных экспериментаторов, плодовитых скандалистов. Здесь можно назвать Арсена Савадова, уложившего в свое время Москву картиной «Печаль Клеопатры», Александра Ройтбурда, Максима Мамсикова, одессита Александра Ануфриева — основателя знаменитой арт-группы «Медицинская герменевтика». Обе тенденции оказались настолько богаты именами, идеями, работами, что заставили считаться с собой, в том числе и самых продвинутых галеристов надменной Москвы.
Впрочем, бывшие стойкие подпольщики 1980-х, пережив в следующем десятилетии признание и забвение на Западе, ныне постепенно бронзовеют, превращаясь в этаких корифеев постмодернизма. О них уже пишут диссертации и исследования в толстых научных журналах, их произведения покупают музеи. Но закон самовоспроизводства альтернативы работает, и в затылок им уже дышит молодая поросль, проявившая себя также в дни Майдана. Например, группировка РЭП (революционное экспериментальное пространство), успевшая отметиться парой официальных и массой уличных бунтарских выставок, несколькими острыми манифестами и скандалом в Министерстве культуры по поводу Венецианского биеннале.

Украинский арт-хаус
В кино, если брать именно украинский контекст, ситуация выглядит далеко не столь успешной. Во всем мире кинематограф четко разделен на коммерческий, высокобюджетный, и авторский, он же — арт-хаус, или низкобюджетный. Эти две тенденции не только не враждуют, но идеально дополняют друг друга. Первый — приносит прибыли в киноиндустрию, развлекает зрителей однодневной свежатиной, удовлетворяет спрос на массовые зрелища. Второй — привлекает внимание думающей аудитории, интеллектуалов, собирает призы на сверхпрестижных кинофестивалях, принося тем самым славу не только режиссерам, но и стране-производителю. Арт-хаус во многом производится за счет доходов большого экрана. Последний, в свою очередь, кормится идеями, которые вырабатывает интеллектуальное кино и тем самым спасается от застоя, все время предлагает зрителю что-нибудь новенькое. Получается симбиоз, от которого зрители и киноискусство в целом только выигрывают.
Не так у нас, где массовое кино практически отсутствует. Есть только арт-хаус, представленный прежде всего Кирой Муратовой, фильмы которой искать в кинопрокате бессмысленно. Недавно в прокат вышел новый фильм молодого режиссера Шапиро «Путеводитель». Несмотря на то, что и режиссер неизвестный, и фильм похож скорее на развернутый во времени «кислотный» видеоклип, кассовый успех (по украинским меркам) налицо, а удачливый режиссер уже планирует съемки про киевский «Матч смерти» на деньги одного из центральных телеканалов. Так что интерес масс к украинскому киношному андеграунду велик.

Пространство альтернативы
И, наконец, еще одна важнейшая составляющая, без которой альтернатива не может существовать, — пространство. Самый радикальный вариант здесь — сквот. Так называется захваченное радикальной молодежью (и не только молодежью) пустующее, недостроенное или отселенное здание, превращенное захватчиками в бесплатное жилье, художественные мастерские, базу подрывных организаций и т. п. На Западе первые сквоты стали появляться в благословенные 1960-е и с тех пор стали излюбленным способом завоевывания молодежью территории у мира взрослых буржуа. Второй бум пришелся на Германию в начале 1990-х. Сразу после объединения появилось великое множество пустующих зданий, и Берлин стал чуть ли не столицей сквотов. Все эти коммуны самовыражения и бунта занимали целые кварталы, а один из самых знаменитых тамошних сквотов — «Тахелес» — и поныне является чем-то вроде авангардного развлекательного центра.
В украинских городах здания стали пустовать из-за общего развала муниципальных служб — у государства не было средств, чтобы удерживать в надлежащем состоянии ветхий и нежилой фонд. Впрочем, наши сквотеры не руководствовались, как западные баловни, политическими мотивами. Просто рок-музыкантам нужна была база для репетиций, художникам — мастерские, кочующим хиппи — место для ночлега. В итоге и прославились именно сквоты художников. В Москве — знаменитое гнездо художника-экстремала Петлюры на Петровском бульваре, в Ленинграде — центр на Пушкинской, 10, а в Киеве — уже упомянутые мастерские на улице Парижской коммуны — пять этажей феерического безумия. Увы, прагматизм и цены на недвижимость взяли верх, и от всего этого великолепия осталась только Пушкинская, 10 в Петербурге, чем ее обитатели страшно гордятся.

Коммерческое измерение
В Питере власти поступили столь же мудро, как и в Берлине — вместо того чтобы выкуривать бунтарей, им просто придали официальный статус. И теперь Пушкинская, 10, как и берлинский «Тахелес», где автору этих строк удалось побывать, — один из непременных туристских «аттракционов», приносящий городу немалый доход. И в Берлине, и в Питере — это, по сути, что-то вроде арт-деревни в центре города, целый комплекс мастерских, галерей и концертных зальчиков, из которого просто не хочется выходить. У нас же, как уже было сказано, все сквоты были ликвидированы. Впрочем, по слухам, сейчас вроде бы обсуждается вопрос об учреждении чего-то подобного, но в этом деле инициатива должна идти только снизу и лишь потом находить понимание власти и бизнеса. Впрочем, судя по постреволюционной моде на захваты помещений активными гражданами — результат не за горами.
Собственно, сквот — это лишь наиболее революционный вариант того минимального пространства, которое необходимо для развития альтернативы. Контркультура вообще склонна создавать свою горизонтальную сеть самоорганизации, имеющую, помимо культурного, и коммерческое измерение. Это — небольшие клубы, галереи, театры-студии, небольшие студии звукозаписи, которые поддерживают начинающих и независимых исполнителей, множество мелких кафе с самыми экзотическими кухнями, магазинчиков, лавочек, торгующих пестрой неформальной атрибутикой, разнообразной литературой и прессой для продвинутой молодежи. Автору также довелось побывать в крупном полулегализованном сквоте в Милане (там такие места называют «социальными центрами»), расположенном в заброшенных заводских цехах. И весь перечисленный мелкий бизнес там просто-таки процветает.
Ну и, конечно, крайне перспективными с точки зрения инвестиций являются капиталовложения в произведения альтернативного искусства. Возвращаясь к примеру украинских альтернативных художников, заметим, что некоторые галеристы в столице России сделали себе имена и состояния именно на них. Покупая работы наших соотечественников за смешные 100, 200, максимум — 500 долларов, они потом перепродавали их западным или своим коллекционерам за десятикратно большие суммы. И, понятное дело, эти «десятикратные» цены — не предел. Ведь и французские импрессионисты, полотна которых оккупировали почти всю первую десятку самых дорогих нынче в мире картин, когда-то считались типичными альтернативщиками...